МАЛЬЧИКИ

СЕМЕН АРКАДЬЕВИЧ

Семен Аркадьевич любил, бывало, взять свежей тарани, пивка, знаете сейчас есть в таких больших пластиковых бутылках, да так что бы не спешить с работы, а в очереди слегка обмолвиться, транспорт поиспользовать, слегка пассажиров покуражить, особо ежели девушки самостоятельные, тоесть одиноко едущие да и ну его, эта... эх благодать! пиво пенное, темное, рыбка пахнет, стол дощатый, вкруг стола каждый раз незнамо как мужики собираются (вот ведь! - никого особо не зовешь, не упреждаешь, но однако! тут как тут Петька или Мартыныч как самое малое). минут уже за сорок самые обыквенные желтенькие (что еще с Зинки остались) шторы и куцый кактус на дохлом плюгавом подоконнике волшебным (глупое слово!) образом обращались в сильно уютный пейзаж, довольно жаркий и даже, к чему-то, мексиканский. да... Петька, сукин сын, сильно смешно рассказывал случаи, жескулировал, Мартыныч осаждал его гада, осаждал и похрюкивал... неслись мы, короче, куда-то сквозь пыльную красную равнину Мексики к белому дому дона Эстебана. С ходу вламывались, отважно ругались, за грудки бились и сволочные речи его обрывали... но и с его стороны, бывало, ребята нахлынывали, в кровь мутыжились, орали... эх, эх, почему Мексика? Кто его знает! Зинка, помню, сериалы все ихние смотрела, да картинка еще в книжке школьной мелькала. да когда ж это было: тогда и пива-то еще не было!..

ОНДАТР ПАНТЕЛЕЙМОНОВИЧ

Он был дядькой обстоятельным. пожалуй уже даже со времен своих босоногих пиратств. одиннадцатилетний мужичек-козачек-разбойничек. пацаны звали его Онда, но не измываясь, внешняя его натура к тому не располагала. не замкнутый и не грубый, нет, но основателен. так, кряхтя, ставши уже мужем, он и дело свое супружское исправлял: основательно, без суеты. внешене так: сажень, плечищи, баки, невысокий лоб, плотный волос, впечатляющие руки и бесстаршный глаз. изнутри примерно тоже. пить – ни-ни. курить что бы или над бабами измываться – не было такого...

жену подобрал добрую, округлую. но время показало некие просчеты: глупа, простоволоса да и не округла вовсе. з-за чего все? да кто ж его разберет!.. мыкались, дулись с пол-года-год, так что же? стала изменять, сучка! вот где не сдержался Ондатр Пантелеймонович, ка-а-а-к стукнул кулаком по столу! тарелки аж подскочили и разбилися. кричал. правда не бил. долго выяснялись. не расстались все же, как-то сжились. сынка Гришу даже вырастили и в политехникум вывели. но это все годов за двадцать. Ондатр к тому уже к земле пристрастился, очень дачу любил. там ведь помидоры, кабаки, петрушка... снова эта нвость: ну изменяет же, сука! что поделать, жисть сложена, борозды прочерчены, ну ее дуру-простоволосую...

приладился Ондатр читать по вечерам на даче газеты, чай пить, слушать тонкий комариный звон да свечки жечь – уютно!

КИРИЛЛ ГЕРТРУДОВИЧ

Самое обидное в жизни Кирилла Гертрудовича было то, что она совершенно очевидным образом вполне могла быть счастливою. относительно здоровый, начитанный, воспитанный, упитанный. карьера пошла в гору, когда после окончания школы папа подставил плечо где надо, тоесть сразу пошла карьера, сразу. жена. жена тоже пошла сразу: 21 – свадьба, 22 – дочь, 25 – сын. няня, домработница, автомобиль (иномарка!), дисконтные карточки, любовница, закрытый клуб, фитнесс, шмитнесс, бритнесс... к 35 он понял, что достигнуто все, чего надо достигать, но что-то не достигнуто и это что-то очень не дает покоя: всё его коварство заключалось в том, что совершенно не было никакой возможности понять, что же оно такое!..

более всего мучила эта недоступность.

но еще мучила мысль, что вот он бъется сейчас, пока можно еще что-то сделать, тратит время, но так и не может понять. а потом состарится, сделается беспомощным, тут-то его и осенит знание, да поздно будет.

...нет, не осенило. так и состарился Кирилл Гертрудович не понявши, чего хотел еще, достигнув всего.

считал свою жизнь не сложившейся...

ИГОРЬ ЛЕОНИДОВИЧ

Он был счастлив не с самого начала. Но бодр, весел, прост и нахрапист – сразу. Много двигался, был офицером, постреливал в тире, бухал, куролесил с бабами и гонял в футбол... Волосы стали выпадать рановато, но в замен этого занесло Игоря Леонидовича в директора огромного рекламного холдинга. Так что веселье, девки, последние марки "Пежо" и стрижка газонов на досуге (коего было много) органично продолжили его не такую уж и старую жизнь. Предназначеньем этой самой жизни было наглядное внушенье всем нам простейшего рецепта: простота и напор.

ОЛЕГ ТЕРПСИХОРОВИЧ

Прийдя из армии он сказал так:

– Всем молчать, мне плевать!

Неизвестно, что вкладывал он в эти не слишком благозвучные слова, но как бы то ни было, именно сей неизвестный смысл и стал максимой его жизни. Всё как-то неуловимо переменилось: друзья поредели, приятели исчезли, девушки так и не появились, родные плакали.

И только всретив на заброшенном пирсе отставного генерала Сугробича (будучи уже слегка согбенным, полным мрачности 54-летним мужчиной) Олег Терпсихорович снова видоизменился. Сидя на облупившейся скамейке он вдруг услыхал над ухом от вышеозначенного и совершенно не знакомого Сугробича:

– Неча задницей прилегать к казенной постройке. Охраняемая зона. Геть.

Олега Терпсихоровича словно пнём огрели: включился (или выключился?) какой-то внутренний рубильник и он двинулся на поиски друзей, приятелей, подруг и уцелевших родственников.

ВЛАДИМИР ВЛАДИМИРОВИЧ

Владимир Владимирович уродился в семье, где папа и мама любили друг друга (!) и поэтому с нуля лет рос счастливым. Правда субтильным. И еще улыбка у него была слегка заискивающая. О пятнадцати лет любовь родителей и, соответственно, его счастье иссякли. Володя осиротел как минимум на одного родителя и загрустил. Характер, правда, у него был – кремень: уже возле семнадцати стал жить сам, зарабатывать. Для начала мелким бизнесом и мелкой же спекуляцией. Далее от заискивающей улыбки избавился. Посредством отпускания бороды. С любовью было сложнее: он так рассудил: "тут необходимо собственное учение и паства школьников, соответственно". Учения и Паства были новоявленны к 25. Потому как Володя был не просто Володя, а Владимир Владимирович Свияш.

И стало Свияшу счастье.

ОРЕХ БОРИСОВИЧ

Несколько странное имя – Орех – было подарено ляльке на 7-ой день жизни благодаря обоюдному пристрастию родителей лиетратуре. И Юрию Иосифовичу Ковалю в частности. Уже это говорит о многом: с Ковалём и растётся веселее! Знал он всех, знал: и Олега, и Игоря, и Кирюшу... Всем был настоящим, крепким другом. Но это только по молодости лет, – потом-то жизнь сама расставила акценты и прочих негодных вывела за пределы видимости, наказала. Не слишком много кого мог орадовать своей настоящей мужской крепостью и уютством доброй мощи Орех. Что ж, семья, дети, пара родных, пара друзей, – и того не мало...

А Свияша он и вовсе не знал.