новоселье - грустный праздник...

Супруги Калымины в ожидании гостей... квартира пуста, лишь нервозность невидимыми шариками мерно вальсирует по комнате… потолок… пол… сервант… дверь… потолок… стена… пол… бууум-бууум-бууум-бууум… адажио!

- «Говорил тебе, не приглашать Кузьменковых – они ж, как всегда, весь свой псовый выводок притащут. Пережрут все, перегадят, варвары эти, а потом еще и судачат… с-с-сволочи!»

- «Что поделаешь, они хоть и не близкие, но родственники… как-никак…»

- «С-с-сволочи-и!»

Первым на новоселье (за пол часа до назначенного времени) прибыл батюшка – отец Игнатий. «Новая обитель наперво должна быть под Господом» - запыхавшись, молвил он с порога и попросил табурет, и лафитник красного «Дабы перевести дух». Ободрившись вином, отец Игнатий принялся «за дело»; в руках у него была старая захватанная Библия, пластмассовое фиолетовое ведерко со святой водой, да маленький веник. С виду священник походил скорее на кочегара… по бокам его черной, измятой сутаны лоснились внушительные жирные пятна – этим он напоминал свою карманную Библию: такой же захватанный, отталкивающий на вид, но в то же время, несущий собой благодать и умиротворение. Он попросил огню.

В то время пока отец Игнатий пытался разжечь кадило, в дверь позвонили. Пришел Вовка, новый сосед Калыминых – улыбальщик-балагур с несуразным хайером на голове, пьяница, рифмоплет, поклонник творчества Гергенрёдера. «У соседушки жена – девица-прелестница, а звезда ее красна: за месяцем теплится» - щебетал Вовка в лицо Калымину, бесчеловечно осеняя перегаром. Гость не планируемый, но деваться некуда – пришлось пустить.

Следом за Вовкой, как вши из-под воротника, выползала семья Кузьменковых... Естественно в полном составе… Глава семейства – жирный боров с лицом деревенщины и ухмылкой как у раненного койота, мать – плюгавая, не по возрасту старая женщина без двух передних зубов, и «цветы жизни» - пятеро ребятишек неопределенного пола и возраста, пыльные, словно амброзия в цвете… Едва табор Кузьменковых протиснулся в квартиру, как их детишки, подобно библейской саранче, с оголтелым неистовством хлынули на прежде девственный праздничный стол, пожирая все что ни попадя. «Погодите милые, чуть позже все вместе присядем» - с деланной улыбкой и рдеющим лицом сквозь зубы выдавил хозяин дома… буум-буум-буум-буум… модерато!… сервант… диван… потолок… подоконник… пол…

Следующим прибыл Василий, или как он сам себя называл, Огюст – двоюродный брат хозяйки. Огюст был истинным французом - изысканные щегольские платья, утонченные духи, bon ton*, да пара заученных фраз на французском сводила окружающих дам с ума… это был его конек. Завороженным слушательницам Огюст мог часами рассказывать о сизарях на Монмантре, о бриллиантовых ночных огнях Эйфелевой башни, о мириадах «лисичек» в Булонском лесу… девицы с благоговейным трепетом внимали каждому его слову, мысленно путешествуя от Елисейских полей до Musée du Louvre**, с упоением глотая все до мелочей. И хотя Василий из всей заграницы посетил единожды только Молдавию, да и то с бодуна, рассказы его всегда вызывали настоящий фурор. Сам Вася всю жизнь ишачил на стройке, был знатным шалопаем и забулдыгой, а в «совковые» времена даже кичился тем, что ежеутрене в качестве завтрака потребляет eau de Cologne***.

Продолжение ожидается...

* - хорошие манеры (фр.)

** - Лувр (фр.)

*** – одеколон (фр.)